Ты выживший в конкурсе, которого не помнишь. До рождения в твоём мозге было примерно вдвое больше нейронов, чем сейчас. Проигравшие не погибли от болезни и не были убиты. Они получили сигнал и выполнили программу самоуничтожения, которая записана в каждой клетке и ждёт команды.
Выжившие нейроны делают следующий шаг: соединяются со всем, до чего дотянутся. К двум годам у ребёнка синапсов больше, чем будет когда-либо. Дальше начинается то, что мы называем взрослением, и это не рост. Это обрезка, и держит ножницы не мозг, а иммунитет.
Мы привыкли думать, что память - запись, а забывание - её порча. Данные последних пятнадцати лет говорят другое: у забывания есть свои гены, свои клетки и своя работа. Память - это не то, что записали. Это то, что уцелело от стирания, и стирание делает новое, а не старое.
Нейроны взрослого почти не делятся. С двадцати пяти лет мозг теряет объём каждый год, и к семидесяти это минус десятая часть. При этом словарный запас, суждение и то, что психологи называют кристаллизованным интеллектом, растут до шестидесяти с лишним. Орган убывает и умнеет одновременно, и в этом нет противоречия, если всё предыдущее верно.
В нейронных сетях «мёртвый нейрон» - не метафора, а термин с определением. Узел, который однажды ушёл в ноль, перестаёт получать сигнал об ошибке и больше не учится никогда. В больших сетях таких узлов бывает до сорока процентов. Инженеры считают это багом и лечат. Первый этаж только что показал, что биология считает это способом работы.
Два открытия с разницей в семь лет. Первое: если во время обучения случайно отключать половину нейронов, сеть обобщает лучше. Второе: в любой обученной сети уже лежит подсеть в десять процентов, которая умеет всё то же самое, а остальные девяносто - мёртвый груз, без которого, впрочем, эту подсеть не найти. Половина и девяносто процентов. Цифры с первого этажа.
Сеть не умеет забывать понемногу. Если обученную сеть учить новому, она стирает старое целиком: это называется катастрофическим забыванием, известно с 1989 года и до сих пор не решено. Мозг решил ту же задачу сном. А самое умное, что мы построили, решило её тем, что перестало учиться вовсе.
Два этажа пройдены, нитка натянута. В мозге нож держит микроглия с одним критерием: что не используется. В машине - инженер с тем же критерием. Ни один из них не знает, что получится. Остался третий этаж, и на нём вопрос звучит иначе: в тебе, в том, что ты называешь собой, кто решает, что умрёт?
Третий этаж, третье чтение. Нейрон здесь - связь: с навыком, с человеком, с языком. Они умирают так же, как синапсы, по тому же критерию «не использовалось», и так же без замысла. Разница одна: на этом этаже умершее нельзя увидеть под микроскопом. Можно только спросить, чем ты собирался это заметить.
Человек теряет руку, а рука остаётся: чешется, болит, сжимается в кулак, которого нет. Карта руки в коре не умерла. На неё наползли соседи, лицо и плечо, и теперь прикосновение к щеке чувствуется в отсутствующем большом пальце. Мёртвый нейрон не исчезает. Его место занимают. То же самое происходит, когда умирает не рука, а человек.
Последний вопрос третьего этажа: можно ли оживить мёртвый нейрон. В машине - да, одной строкой. В мозге окно закрывается, но его научились приоткрывать. А потом вопрос поворачивается: а надо ли. Если мёртвый нейрон - принятое решение, то что останется от того, кто принимал, если все решения отменить.
«Смерть - врата жизни». Эту надпись ставили над воротами кладбищ и оссуариев, чтобы входящий понимал, куда идёт. В этом выпуске она висит над другой дверью: в детскую. Половина нейронов, сорок процентов синапсов, три года памяти, десять процентов сети, половина круга и одна рука, которая ещё чешется. Всё это прошло через эти ворота, и с той стороны оказался ты.